Rss
Мини чат...
File engine/modules/iChat/show.php not found. File engine/modules/iChat/run.php not found.
Коментарии
File engine/modules/iComm/run.php not found.
Расскажите о нас
Друзья сайта
Авторизация с помощью

Рекомендую хостинг BeGet.ru Шаблоны DLE
Календарь
«    Декабрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Опросы
Оцените работу сайта

Реклама
  • Опуликовал: lvitali
  • |
  • Коментариев: 0
  • |
  • Просмотров: 342
  На Преображенском мысу нет памятника. А жаль... Взгляните на карту. На самом-самом севере Восточной Якутии, почти на 700 километров за Полярным кругом, есть мыс Святой Нос, а за ним — Новосибирские острова. В 60 километрах к северу от мыса лежит Большой Ляховский остров, за ним — Малый. Затем еще 60 километров морем (пролив Санникова), и огромный остров Котельный — холмистая тундра, уже беднее, чем на материке и Ляховских островах, но все-таки привлекающая диких оленей, кочующих сюда по весеннему льду. Между холмами три месяца в году текут речки, богатые рыбой. К востоку каменные холмы сменяются огромным (длинней Абхазии) ровным песчаным пляжем, вдоль которого даже в разгар лета повсюду натыканы севшие на мель ледяные горы. Их зовут здесь стамухами.

  Первым этот пляж пересек весной 1805 года промышленник Яков Санников. Как и все на этих островах, искал он песцов и Мамонтову кость, оставшуюся тут в изобилии от ледниковой эпохи. (У Арктики долгая память.) Только отличала его неуемная страсть поиска новых земель. Вот и теперь за песчаной пустыней нашел он пролив, а за ним — огромный остров, но не каменный, а из песка со льдом. Называется он с тех пор Фаддеевским — по имени другого промышленника, шедшего позже и поставившего здесь поварню — летнюю избушку, сложенную из выброшенных прибоем бревен. А Санников поварен не ставил, он шел дальше и еще через сто верст берега (ставшего уже из ледяного болотистым) увидал новый пролив и за ним новую неизведанную землю. Переплыть пролив ни на чем нельзя, ибо тут все лето сильное течение гонит массу крупных и мелких льдин, с грохотом крушащих многочисленные стамухи. Лишь на другой год, весной, попал Санников по льду на ту землю, но назвать и ее, и пролив опять пришлось не ему — ссыльный чиновник Матвей Геденштром окрестил пролив Благовещенским, а землю — Новой Сибирью. Он надеялся, что это новый материк, за приобщение которого российской короне ему позволят вернуться в Россию.

  Новая Сибирь оказалась островом, немногим больше Фаддеевского, только лед смешан здесь не с песком, а с глиной. Остров низок, болотист, лишь кое-где из вспученной небольшими холмами тундры торчат утесы, да у Благовещенского пролива далеко на север выдается в океан каменный кряж — мыс Высокий. Высота его 51 метр — как 18-й этаж нынешнего панельного дома. Санников взошел на этот мыс весной 1810 года, вгляделся в сверкающую ледяную даль и увидал на северо-востоке «синеву, подобную отдаленной земле». Однажды ему уже посчастливилось открыть по такой синеве остров, и сейчас он, конечно же, погнал своих собак, запряженных в нарту, на морской лед. Однако верст через 25 был остановлен бескрайней — вправо и влево — полыньей. Примерно тогда же и вроде бы то же самое видел и Геденштром с другого (восточного) конца Новой Сибири и съездил по льду с тем же успехом. Больше в той стороне земли не наблюдали, зато сам Санников видал явственно гористую сушу к северу и к северо-западу от Котельного, так что складывалось впечатление о новом большом материке. Доехать до него всюду мешала бескрайняя полынья, но как было не верить тому, кто открыл уже так много островов? «Земля Санникова» жила на картах сто лет, однако оказалась мифом.

  А вот на северо-востоке от мыса Высокого как раз земля есть — это остров Беннетта. Не в пример Новой Сибири, он скалист, и на целых 426 метров поднялась здесь гора Де-Лонга — ледяной купол, высшая точка всего Новосибирского архипелага. От Высокого до нее — 137 километров.

  Джордж Де-Лонг, 37-летний американский полярник, пришел туда в августе 1881 года, пришел, как ни странно, с севера. Его судно, искавшее путь к полюсу, было раздавлено льдами, и Де-Лонг повел команду на юг, к новой Сибири, через расползающиеся летние льды океана. 17 дней видели они неизвестную землю, стремились к ней, но льды несли их мимо. Чудом сумели в последний момент переправить на крохотную полоску пляжа под скалой огромный обоз (лодки, сани, припасы, собаки) и тут же полезли, мокрые, на дрожащих от усталости ногах, по крутой базальтовой осыпи — ставить звездно-полосатый флаг. (Под ним остров значился до 1926 года.) После троекратного «ура» Де-Лонг объявил, что нарекает остров именем газетчика Беннетта, оплатившего экспедицию, а юго-западный мыс, давший им краткий приют,— именем Эммы, своей далекой жены. (Через три месяца она стала вдовой.) Больше он ничего на острове не назвал.

  Остров вытянут от мыса Эмма на северо-восток на 32 километра. За мысом — гора Де-Лонга, за нею — ледяной купол чуть пониже, но занявший пол-острова — гора Толля. Геолог Эдуард Васильевич Толль, остзейский барон, был фанатиком Севера. Он исходил Новосибирские острова по топкой тундре, по рыхлому снегу, по лопавшемуся от лютой стужи льду. Он сам видел то же, что когда-то Санников, — плоские синие горы на север от Котельного, свято уверовал в землю Санникова и 15 лет мечтал попасть на Беннетта, чтобы оттуда ее достичь.

  Мог ли Санников видеть горы Де-Лонга и Толля? Геометрически это невозможно, но в Арктике в солнечные дни возникает рефракция — воздушные линзы приближают далекое. Не помогла ли Санникову исключительная линза?

  И вот в сентябре 1901 года Толль, сорокатрехлетний полярник, начальник экспедиции, с мостика экспедиционного судна «Заря» увидел мыс Эмма милях в пятнадцати. После Де-Лонга на острове 20 лет не бывал никто, не смог попасть и Толль — льды не пустили. «Заря» ушла зимовать на Котельный. Оттуда в июне 1902 года Толль ушел на Беннетта пешком, с тремя спутниками на двух нартах с двумя байдарками.

  На школьной карте остров Беннетта похож на дохлого жучка, спинку выгнувшего к полюсу, головку (мыс Эмма) вытянувшего на юго-запад к Котельному, сжатые под брюшком лапки обратившего к Чукотке, хвостиком торчащего в сторону далекой Канады. Этот хвостик — базальтовая россыпь, полуостров Эммелины, жены Толля. (Через три месяца после того, как он ступил туда, она стала вдовой.) А сжатые под брюшком лапки — это скалистый полуостров Чернышева. Там два мыса: на восток смотрит округлый мыс София, а на юг — прямой и острый, как перст, мыс Преображения.

  Мыс этот — узкая километровая глыба, и в понижении между нею и крутым гранитом полуострова мне видится гранитный памятник. Не идущий ветру навстречу, не с показным мужеством на лице — видится мне тот будущий гранитный лейтенант грустным. Щуплый, не под стать могучим поморам, горожанин чуть склонил отягченную носом-утюгом голову и смотрит исподлобья на юго-запад, в ледовитое море. Он пришел спасать, а спасать некого.

  Но верится, что когда-нибудь люди на этот мыс придут, чтобы его поставить. Ведь поставлен же памятник Челюскину на мысе его имени, в самой северной точке Азии — тоже мало кто его видит, но все знают, что он есть, и могут посмотреть фотографию. Пусть и тут — будут видеть его раз в 20—30 лет, зато все будут знать, что подлинное, неброское величие духа не забыто. «Другого выхода не было».

  С Беннетта снять Толля и его спутников должна была «Заря», но льды оказались куда злее прошлогодних. 7 сентября 1902 года, когда был уже на исходе уголь, искалеченное льдами судно еле доползло до бухты Тикси в устье Лены. Авось Толль перезимует, если успел запастись дичью.

  А у Беннетта колыхалась открытая черная вода, и люди приходили к мысу Эмма смотреть, ожидая помощи, на свою открытую могилу, злое чудо природы — Сибирскую полынью. Поразительно — она никогда толком не замерзает среди моря, никогда толком не тающего.

  В Тикси к «Заре» подошел, как было давно оговорено и оплачено, старый пароход «Лена», единственный на Лене морской пароход. Принадлежал он купчихе Громовой, С борта на борт перегрузили имущество экспедиции, пересели сами и, без Толля, отплыли на юг. В селе Булун, в низовьях Лены, все пошли в щелявую общественную баню, где тянуло сквозняком. Здоровенные бородачи только матюгнулись — то ли дело на «Заре» баня! — а вот щуплый лейтенант простудился и слег с тяжелой ангиной. Полярники, два года видевшие зелень робкую только под сапогами и только коротким летом, целыми днями глядели с палубы на плывущие мимо них сопки — огненные в полнеба ковры лиственничной тайги с темными вкрапинами благородных кедров. Лишь лейтенант, никогда Сибири не видавший, лежал в каюте.
 
  Надо же было так глупо простудиться! Вроде бы за эти годы привык ко всему — и в пургу ходить, за канат держась, через залив от «Зари» в ледяную лабораторию; и спать на морозе, положив себе в мешок промерзшие сапоги; и мчаться в санях навстречу мокрому снегу; и в обжигающе холодную воду падать... Помнится, на Таймыре в мае сутки пролежали они вдвоем с Толлем в сырых мешках — пургу пережидали. Озябшие ноги то и дело сводила судорога, еда и керосин кончались, но табак еще был. Спасались от голода, балдея в табачном дыму. За нуждой выйти — лезь в мокрую одежду, разгребай лаз из палатки, потом опять в сырой мешок — дрожать, пока согреешься, и ждать часа ежесуточного чая с остатками сахара и крошек от сухарей. И просушить у примуса табак и носки. Кусочек сала припасен на дорогу, когда придется вместе с собаками тащить нарту. Тогда и собакам достанется по одной рыбине. О чем с бароном говорили, пыхтя трубками? О скромности результатов, достигаемых в Арктике столь большими усилиями; лейтенант положил на карту несколько астрономических пунктов, барон отколол несколько образцов от торчавших из снега скал. Понять общую картину ни тому, ни другому тогда не удалось. И еще говорили о еде, о пиршественной вакханалии, какую учинят на «Заре».

  В очередную экскурсию он взял тоже немца — астронома и магнитолога Фридриха Зееберга. С ним и на Бен-нетта ушел, хоть здоровьем тот слабей лейтенанта, из экскурсий еле живой приходил. Взял бы, конечно, барон его, лейтенанта, да нельзя же оставить в ледовом плавании судно без офицеров. И вот лейтенант плывет с пузырем на лбу в теплой каюте по великой и спокойной реке. Кому, как не ему, следует теперь спасать начальника.

  Пристрастил барон офицеров собирать геологический и биологический материал. Приучил: едва отколешь образец, сразу молоток — в портупею, на обломок — этикетку, в блокнот — запись. Ничего на память, как в вахтенном журнале. Лейтенант гидрограф, придирчивый к матросам, с собаками был и вовсе строг, а диких животных и птиц вообще рассматривал лишь через прорезь своего винчестера. В поездке с Толлем он впервые полюбил лающую и скулящую братию и под конец даже сам уговаривал начальника не убивать больных собак, класть их на нарту — авось отлежатся. А в усатых моржей прямо-таки влюбился и на мушку не брал никогда. Впрочем, на Беннетте было бы не до любви, пришлось бы есть и собак, и, если повезет, моржей. Сейчас там полярная ночь, для Толля — третья подряд зимовка. Даже на «Заре», где теплая (+ 6° С) каюта, вкусная еда, чистое белье, интересные книги, лаборатория, друзья, — и то это было бы тяжело. Когда слушали в кают-компании фонограф, голос певицы щемил нутро аж до слез — сколько же лет молодости можно жить без женщин? А Толль теперь — и без кают-компании. На жиромясной диете. С видом на цингу.

  Ждет ли лейтенанта Соня? Когда он ехал из рейса тропического в рейс полярный, они порешили быть вместе. Тогда, почти три года назад, он был молод и строен, в черном с золотом мундире, при кортике, с аккуратной бородкой. Кто бы мог подумать, что она вырастет в этот боярский веник? (В Якутске надо ее сбрить.) Что он приедет с распухшими от ревматизма суставами? Соня честно пишет, но выдержит ли она, если лейтенант уйдет опять на год? На Беннетта?

  К Якутску лейтенант оправился, а в Иркутск приехал здоровым. В ноябре, плывя на пароме из города к новенькой железнодорожной станции, он впервые увидел реку своей судьбы — Ангару. Здесь через три месяца ему собирать санный поезд для спасения Толля, а спустя год вести под венец Соню, чтоб теперь ждала его, сражающегося в Порт-Артуре, как жена. Тут, уже известным капитаном, проехать из Владивостока в Петербург по вызову морского министра — надо вновь возглавить Балтийский отдел Морского генштаба, ибо неизбежность балтийской войны здесь из английского поезда в чехословацкий, чтобы ехать спасать Россию. Еще через 14 месяцев в первый и последний раз пересечь Ангару пешком, под конвоем. Потом еще раз выведут его ночью на лед, но не дойти ему до берега, а ухнуть в прорубь...

  В декабре в Петербурге собралась Полярная комиссия Академии наук, и академик Чернышев, известный полярник, предложил снова идти к Беннетту на «Заре», снабдив ее весной углем и отремонтировав. Нет, ответил капитан «Зари» Матисен, ремонт нужен большой, не поспеть в короткую навигацию. Зафрахтовать «Лену»? Нет у академии таких денег — фирма Громовой даже за доставку баржи угля на Котельный требовала больше, чем стоит вся «Заря». Причем это не прихоть купчихи — если «Лена» не успеет объехать фактории, те останутся без припасов, их придется развозить в октябре нартами. Зачитали письмо из Кронштадта: вице-адмирал Макаров, гордость русского флота, хочет сам вести ледокол — спасать Толля. Но это еще дороже, поскольку ледоколу пришлось бы, сняв Толля, зазимовать с огромной командой. Да и морское министерство справедливо боится потерять ледокол. Все правы, но надо же что-то делать!

  Мрачная сидела комиссия, еще мрачнее — полярники. И вот один из них сказал твердо: барона Толля придется снимать вельботом. Академики отмахнулись — нашел-де простаков. Но тот повторил, да так, что к нему все обернулись и разглядывали в изумлении колющие глаза, изломанные птичкой тонкие губы да нос утюгом. Видя недоверие, лейтенант добавил: если прошел Де-Лонг, пройдем и мы. Академики взорвались — Де-Лонг шел от Беннетта на материк 40 дней в один конец, и из тех трех ботов спасся один. Однако лейтенанту только один вельбот и нужен. И времени, утверждал он, хватит, если завести лодку на Новую Сибирь загодя санями и в санях же вернуться на материк осенью. Но где же взять отчаянных людей в команду этого вельбота? «Боцман Бегичев, боцманматы Железняков и Толстов согласны идти со мной». Больше из команды «Зари» взять некого, но тут вступился Чернышев — знает-де он на Белом море нескольких подходящих поморов. Вся комиссия поняла, что это безумие: худенький лейтенант либо не дотащит вельбот до Высокого, либо не найдет там открытой воды, либо сомнет его льдами, либо перевернет штормом, либо — если ему повезет с открытой водой — не сумеет определиться в пасмурную погоду, минует маленький остров в тумане. Там ведь если не шторм, то туман. Вот у Де-Лонга было несколько ясных дней, определялся, но попал на Фаддеевский вместо Новой Сибири. А куда попадет идущий в океан? Но другого варианта не было, и академики в конце концов согласились, только шептались, пораженные:
  — Кто этот самонадеянный лейтенант?
  — Гидролог, его Толлю рекомендовал сам Макаров.
  — Подает большие надежды, почитайте его статьи.
  — Колчак его фамилия. Александр Васильевич Колчак.

  8 марта 1903 года Колчак в Якутске, а 15 апреля в бухте Тикси. Боцман Никифор Бегичев и работник якутского музея ссыльный Павел Оленин уже увезли вельбот с «Зари» в низовье Яны, где сумели добыть нарты, 160 собак и немного корма для них. Корма отчаянно не хватало, что сорвало все планы, тяжелейший восьмиметровый вельбот собаки не смогли сами тащить ни по кочкам тундры, ни через торосы моря; быстро добраться до побережья удалось тоже дорогой ценой — отказавшись от двух поморов, от половины еды и вещей. В восьмимесячный поход, в тысячемильную ледяную кашу, через шесть необитаемых островов Колчак двинулся с трехмесячным запасом еды, с двумя сменами белья и без единого запасного матроса. Сломай один ногу, и остальным вельбот не вытянуть. Из таких вот «мелочей» состоял весь этот скоропалительный поход.

  И все-таки, сойдя на слепящее заснеженное море, спасатели поняли, что опаздывают.

  «5-го мая весь состав экспедиции из 17-ти человек, в том числе 8-ми каюров-якутов и тунгусов, с 10-ю нартами по 13-ти собак и вельботом, поставленным на две нарты, запряженные 30-ю собаками, направился через Абеляхскую губу к мысу Святой нос. Тяжелые нарты, а особенно вельбот, ограниченный корм для собак и сравнительно теплое время, заставлявшее нас находиться в пути только в ночные часы, когда становилось холоднее, обусловили невозможность делать переходы больше 6-ти часов в сутки — собаки отказывались итти больше, несмотря на то, что мы все шли в лямках. Торос, местами очень серьезный для обыкновенных нарт, заставлял нас постоянно останавливаться, рубить дорогу для вельбота и общими силами перетаскивать 36-ти пудовую шлюпку через хаотически нагроможденные холмы ледяных глыб и обломков».
 
  Так докладывал Колчак Русскому Географическому обществу. Доклад напечатан в 42-м томе его «Известий» за 1906 год.

  Днями, после изнурительных ночных переходов, охотились на оленей, и все же на Большом Ляховском еда для собак кончилась. На Малом Ляховском Колчак снова сократил состав партии — отправил назад четырех каюров и 30 собак. Спасатели, чтобы не уморить себя и собак голодом среди льдов, пошли прямиком на Котельный, хотя вспомогательный лагерь ждал их на Фаддеевском. В проливе Санникова лед был уже покрыт лужами, нарты не скользили даже ночью, охотиться было некогда и не на кого, лейтенант скомандовал, и каюры, сами себе не веря, распороли для собак четыре пудовых банки консервов.

  Самим пришлось хлебать бульон из «либихского экстракта», из-за которого не раз возникали трения, ибо голода он почти не утолял. Бегичев вспоминал: «Колчак ест и хвалит, а я ему сказал, что эту пищу — тому, кто сидит в кабинете и ничего не делает... Он очень обиделся и сказал мне: почему он сыт, а я один голодный... «Ты этим хочешь взбунтовать остальных». Я ему сказал, что вы, говорите, сыты... — это вздор. Вы эту «провизию» сами покупали и ее хвалите, но сами же совершенно голодны».

Страница статьи: 1 | Следующая
    Пожалуйста - Не забывайте поделиться!


Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.